И вот, представьте себе картину: мы, весёлые и довольные дорогой, вваливаемся в этот самый, с позволения сказать, Далат, как раз в тот час, когда день начинает задумчиво клониться к вечеру. И город, сей «вьетнамский Париж», а точнее – его весьма себе бодрая и прохладная высокогорная реинкарнация, встречает нас не чем иным, как всеобщим и тотальным цветением.

В целом, надо сказать, для Далата в его статусе города «вечной весны» – ситуация рядовая. Здесь что-нибудь да цветёт всегда, с настырностью влюблённого подростка. Но в наш-то приезд власть захватила сакура. Или её местный, весьма убедительный двойник. И стояла она повсюду – не стыдливыми островками, а наглыми, пышными, розовыми облаками, застрявшими между строгими, устремлёнными ввысь соснами.

Контраст, заставлявший сердце ёкать! Сухая, смолистая хвоя, тёмная и сдержанная, и это буйное, легкомысленное, абсолютно бесстыдное розовое цветение, местами накрывавшее улицы с головой. Будто сама природа решила поставить оперетту на фоне декораций для драмы.

Высадив попутчиков – процедура, всегда напоминающая рассадку птиц по веткам, – мы с легкой душой заселились в один из этих самых английских отелей. Потому что Далат, надо понимать, – это не просто «французское». Это сплошное европейское наследие, щедро приправленное вьетнамской жизнерадостностью. Здесь жили европейцы, спасавшиеся от зноя равнин, и оставили они после себя архитектуру – этакую коллекцию пасторальных открыток: французские виллы с кружевными балкончиками, английские домики из кирпича, похожие на добротные шкатулки, и даже что-то от швейцарских шале.

И стоял наш отель среди этого всего, невозмутимый и солидный, будто дворецкий, который видел виды. И пахло в его холле старым деревом, воском и едва уловимым ароматом сосны, занесённым с улицы. А за окном, в сумеречном синем воздухе, всё так же светились призрачным розовым сиянием те самые облака. И поздравления с Новым Годом. И плыл февраль. Совершенно абсурдно, если вдуматься. Как, впрочем, и всё самое лучшее в этом мире.

Истинное же сердцебиение Далата, надо сказать, обнаружилось не в архитектурных изысках, а там, где ему и положено биться – на рынке. Рынок – это альфа и омега, истинный пульс любого азиатского города, и далатский – не исключение. Здесь, в этом гомоне, ароматном хаосе и буйстве красок, можно было отыскать всё. Всё, кроме, как выяснилось, спортивного снаряжения определённого толка, поиски которого потонули в волнах прочей, куда более насущной экзотики.

Главными же целями нашего рейда были две священные сущности: дуриан и кофе. И если кофе был разлит в воздухе самим городом, то дуриан предстояло отыскать и принести в жертву собственному любопытству.

И он нашёлся. Рядом со своими собратьями – бархатистыми мангустинами (один из моих фаворитов, маленькие белые дольки невинности в бордовой скорлупе) и пучками хрустящей, невероятно сладкой местной морковки, похожей на солнечные лучи, воплотившиеся в корнеплод. Но всё это было лишь свитой. В центре, на своих колючих тронах, восседали короли – дурианы. Громадные, размером с голову взрослого человека, а то и больше, покрытые грозной броней, они источали тот самый знаменитый, сложный, будоражащий ноздри аромат.

О дуриане я грезил с детства, с тех самых пор, как прочёл о «короле фруктов», запретном, божественном, пахнущем одновременно адом и раем. Первым делом, попав в Азию годы назад, я кинулся его пробовать. Ритуал был соблюдён: выбран самый на вид презентабельный экземпляр, нос зажат, лицо приготовлено к блаженству… И я оказался в стане ненавистников. Мне открылась не божественная амброзия, а густая, приторная текстура чего-то, напоминавшего ванильное мыло, закушенное луком и запитое скипидаром. Даже съёмки для вьетнамского MTV в Сайгоне, где я героически поедал «самый лучший дуриан» под одобрительные возгласы съёмочной группы, не изменили вердикта. Вкус оставался для меня пыткой, а король – самозванцем.

И вот, в далатской прохладе, случилось чудо. Поторговавшись ради приличая с милой женщиной, мы получили перчатки и несколько кусочков Короля Фруктов. И он снова удивил!

Аромат, конечно, никуда не делся – тот же мощный, сладковато-гнилостный шлейф. Но вкус… О, вкус был иным! Это не было мыло. Это была мягкая, маслянистая, невероятно богатая субстанция, в которой угадывались оттенки заварного крема, жареного миндаля и спелого сыра. Он не атаковал, а обволакивал. Не делил мир на чёрное и белое, а предлагал сложную гамму. Я съел. Не из вежливости, а потому что захотел ещё. И это стало маленьким личным переворотом. Оказывается, король может быть милостив. Или просто нужно найти его в правильном королевстве, на высокогорном рынке, где даже самые непримиримые противоречия находят своё хрупкое, ароматное примирение.

А кофе и история со снаряжением – это уже совсем другая история, которая требует отдельного рассказа. Кратко: мы их не нашли.

Вместо вожделенного снаряжения и даже отчасти вместо кофе (хотя его аромат преследовал повсюду) нас покорил и поглотил другой, не менее царственный продукт — артишок.

В Далате с ним происходит что-то волшебственное. Это не просто овощ — это культ, целая вселенная вкуса. Если вы вдруг неравнодушны к артишоку, то вам здесь прямая дорог на любой рынок или в любую лавку.

Но на следующий день нас ждал маршрут, выверенный до микрона, – та самая классическая обойма достопримечательностей, что и отличает путешественника от курортного лежателя. И первой скрипкой в этом оркестре были, разумеется, кофейные плантации. Царство знаменитых мусанг – зверьков, чей деликатный желудок производит тот самый кофе «Лувак». Процесс, если вдуматься, идеально вьетнамский: практичный, немного сюрреалистичный и приводящий к восхитительному результату.

А, вот это – та самая, чистейшей пробы, Азия! Самое сильное впечатление пришло не по расписанию, а в виде случайной остановки у действующего храма по дороге к тому самому мощному водопаду. И это была не просто пагода, а настоящий микрокосм гармонии.

Как она точно называлась? Что-то Чук Лук Дук, илииоколо того.Но дело, в конце концов, не в имени. Дело в том, что мы вышли из машины – и попали в другой мир.

Здесь время текло иначе. В прудах, словно отлитые из жидкого золота, плавали толстые, ленивые карпы. В тихой воде цвели лотосы – розовые бокалы, готовые принять в себя всё небо. Воздух был густым от сладкого, пьянящего запаха жасмина, который висел в прохладе, как природные благовония. И повсюду – изящные, многовековые бонсаи, целые деревья-карлики в горшках, каждый из которых был миром в миниатюре, воплощением терпения и созерцательности.

Это была не просто красивая картинка. Это была остановка в самом прямом смысле. Остановка для души. Грохот водопада ещё был впереди, а здесь царила тишина, нарушаемая лишь плеском рыбьего хвоста и шелестом листьев. Это и есть та самая непредсказуемая Азия: когда ты мчишься за впечатлениями-гигантами, а она подсовывает тебе крошечный, совершенный мир в стороне от дороги, который оказывается важнее любой запланированной цели. Это не точка в маршруте. Это – точка тишины.

Далее нас манил водопад – мощный, величественный, низвергающийся с такой энергией, что даже самые стойкие циники замолкали, поддавшись гипнозу падающей воды. А после мощи природы – тонкость человеческого ремесла: шёлковая фабрика. Там нас ждало знакомство с, пожалуй, самым полезным и самоотверженным насекомым планеты – тутовым шелкопрядом. Наблюдать за тем, как его единственная, бесценная нить, добытая по технологии, не менявшейся веками, превращается в невесомую ткань, – это чистый урок смирения перед природным гением.

Путешествие вышло бодрым и весёлым. Да, точки были отчеканенно туристические, но наши участники честно подхватили волну. Рюкзаки, платья, шляпы – аутентичный антураж скупался с энтузиазмом, лишь слегка сдержанным вопросом: «А где, собственно, эту красоту носить?». Вопрос, впрочем, разрешился мгновенно: носить решили тут же, в самом путешествии. И фотографии моментально приобрели ту самую, стопроцентную, не поддельную вьетнамскую сочность.

Завершив маршрут, мы растворились в вечернем Далате, ловя последние кадры с цветущей сакурой в синеве сумерек, чтобы в конце концов безропотно отдаться царству Морфея.

На следующий день свобода выбора расколола наш маленький коллектив на группы. Кто-то отправился парить над соснами на канатной дороге, кто-то погрузился в пестрое безумие Сада любви и цветов, а кто-то отыскал старую железнодорожную станцию – изящный памятник ар-деко, уже почти сто лет ждущий свой поезд. И это было великолепно. Ибо Далат – он именно такой: здесь можно найти всё, что угодно, вплоть до кусочка карельского пейзажа с соснами да озёрами.

Но нас уже ждала дорога. Дорога из прохладной весны в жаркое лето. Из Далата в Нячанг. Путь этот – отдельное, полное восторга и лёгкого ужаса приключение. Горный серпантин вился упрямой змеёй, играя с нами в игры на краю стометровых обрывов. Виды захватывали дух, буквально высасывая его из лёгких. Сначала за окном проплывали «огородные» террасы Вьетнама, которые затем сменились зелёными коврами сосновых лесов. Местами с скал прямо в нескольких метрах от нас низвергались водопады – я насчитал их штук пятнадцать, будто природа решила устроить нам прощальный парад.

Но вот горы сдали свою крутизну, сгладились в предгорья, распластались в равнины с аккуратными квадратами полей. Солнце, жаркое и уверенное, начало клониться к горизонту, окрашивая всё в золото. И на этом фоне, как мираж, возникли уже не силуэты сосен, а строгие силуэты высоток. Мы въезжали в Нячанг – один из самых туристических городов страны, где начинается совсем другая история. История о том, что происходит, когда горная сказка заканчивается, а на смену ей приходит шум прибоя и ритм бесконечного приморского праздника.

ПыСы. Я тут разбит немного- отхожу от тура. Поэтому текст мой, но с редактурой ДипСика. Проверять нет сил, но кажетмя, вышло прекрасно!